|
| | | | Проблемы современной экономики, N 2 (98), 2026 | | | | СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ЕВРАЗИЙСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ | | | |
| | Крутько А. А.
профессор кафедры международных отношений
Дипломатической академии МГИМО(У) МИД России (г. Москва),
доктор политических наук
| | | | В статье представлен комплексный и расширенный анализ эволюции политики Европейского союза в отношении государств Центральной Азии в 2019–2026 гг. Особое внимание уделяется обновлённой Стратегии ЕС по Центральной Азии 2019 г., резолюции Европейского парламента 2024 г., Совместной дорожной карте ЦА5+ЕС 2023 г. и первому полноформатному саммиту ЕС — Центральная Азия в Самарканде 3–4 апреля 2025 г. На основе актуальных нормативных документов и данных о финансировании показано, что Брюссель стремится закрепиться в регионе посредством инициативы Global Gateway, поддержки Транскаспийского международного транспортного маршрута, развития сотрудничества в области критически важных сырьевых материалов, энергетики, климата и гуманитарных программ (BOMCA, CADAP, LEICA, SECCA, DARYA). Отмечается, что ЕС позиционирует себя как «нормативно-инвестиционный» актор, комбинируя финансовые инструменты и «мягкую силу». Детально рассматриваются объемы финансирования региональных инициатив в рамках многолетних индикативных программ (МИП) на 2021–2027 гг. Автор приходит к выводу, что европейская политика сталкивается с жесткими ограничениями, обусловленными логикой многовекторности центральноазиатских стран и интенсивной геополитической конкуренцией с Россией, Китаем и США. | | Ключевые слова: Европейский Союз, Центральная Азия, Самаркандский саммит, Global Gateway, Транскаспийский международный транспортный маршрут, критические сырьевые материалы, стратегия ЕС, многовекторность стран Центральной Азии, геополитика | | УДК 327 Стр: 21 - 25 |
Введение. Центральная Азия в условиях формирования многополярного мироустройства и перекраивания глобальных цепочек поставок окончательно закрепилась в качестве одного из важнейших геополитических и геоэкономических узлов Евразии. Для России и Китая регион традиционно представляет собой зону жизненно важных интересов; Соединённые Штаты, Турция, монархии Персидского залива также последовательно наращивают свое присутствие [14; 21–23]. На этом фоне Европейский союз, который на протяжении долгого времени рассматривался преимущественно как нормативный актор и донор программ развития, предпринимает активные шаги для перехода к статусу полноценного стратегического игрока [7; 12; 24].
Отечественная и зарубежная политическая наука отмечает двойственный характер европейского вовлечения в дела региона. С одной стороны, институты ЕС продолжают транслировать «нормативную мощь» (normative power), делая упор на права человека, экологические стандарты и институциональные реформы [10; 12]. С другой стороны, в условиях разрыва отношений с Россией политика Брюсселя приобрела выраженный прагматичный, геоэкономический характер. Евросоюз стремится диверсифицировать источники энергии и критических минералов, а также сформировать устойчивые транспортные коридоры, неподконтрольные Москве и Пекину [4–6; 15; 17]. Как подчеркивает ряд российских исследователей, попытки ЕС конвертировать финансовые возможности в политическое влияние наталкиваются на сложный баланс сил в регионе и твердую приверженность государств Центральной Азии курсу на внешнеполитическую многовекторность [12–15; 22].
Настоящая статья предлагает углубленный анализ новейшего этапа центральноазиатской политики Евросоюза (2019–2026 гг.). В фокусе исследования — институциональное оформление формата ЦА5+ЕС, финансовое и проектное наполнение инициативы Global Gateway, развитие Транскаспийского маршрута, а также реализация масштабных программ в сфере безопасности, климата и развития гражданского общества.
Эволюция и институционализация европейской стратегии в Центральной Азии. Формирование системного подхода ЕС к региону восходит к 2007 г., когда была принята первая «Стратегия ЕС по Центральной Азии» [9]. Этот документ заложил базовые контуры сотрудничества, акцентируя внимание на образовании, верховенстве закона и защите окружающей среды [11]. Однако к концу 2010-х гг. стало очевидно, что прежний инструментарий исчерпал свою эффективность на фоне масштабных китайских инвестиций (инициатива «Пояс и путь») и углубления евразийской интеграции с участием России [15; 22].
В июне 2019 г. Совет ЕС утвердил обновленную «Стратегию ЕС по Центральной Азии», основанную на трех столпах: устойчивость (resilience), процветание (prosperity) и региональное сотрудничество [9]. Стратегия предполагала отход от прямолинейного диктата демократических норм в пользу более сбалансированного партнерства, учитывающего специфику каждого государства [10; 13]. Тем не менее, как отмечает И. Л. Прокхоренко, претензия Брюсселя на роль арбитра в вопросах внутренних реформ сохранилась, что регулярно вызывало глухое раздражение у региональных элит [10].
Качественный сдвиг в отношениях произошел после 2022 г. Необходимость обхода российской территории для торговли с Азией и потребность в замещении российских ресурсов заставили Брюссель форсировать дипломатические контакты. В октябре 2023 г. министры иностранных дел стран ЦА и ЕС приняли Совместную дорожную карту по углублению взаимодействия, которая перевела декларации в русло конкретных секторальных планов [3; 16]. В январе 2024 г. Европейский парламент принял жесткую резолюцию, призывающую к институционализации связей с регионом с целью минимизации возможностей обхода санкций через центральноазиатские юрисдикции и обеспечения доступа к сырьевой базе [7; 16].
В ЕС осуществляется семилетнее бюджетное планирование, в том числе в отношении расходов на внешнеполитическую деятельность. В рамках текущего финансового цикла (2021–2027 гг.) отдельная многолетняя индикативная программа (МИП) по Центральной Азии не принималась. Тем не менее, в МИП по Азии и Тихоокеанскому региону содержатся разделы, касающиеся «региональной интеграции и сотрудничества» в ЦА. Помимо общеазиатской МИП, действуют страновые программы. В рамках осуществленного в 2024 г. среднесрочного пересмотра бюджета лимиты финансирования были скорректированы: на региональную интеграцию выделено 170 млн евро; на сотрудничество с Казахстаном — 20 млн евро; с Киргизией — 36 млн евро; с Таджикистаном — 51 млн евро; с Туркменистаном — 18 млн евро; с Узбекистаном — 43 млн евро.
Самаркандский саммит и переход к стратегическому партнёрству. Важнейшей вехой институционализации отношений стал первый полноформатный саммит ЕС — Центральная Азия, состоявшийся 3–4 апреля 2025 г. в Самарканде [1]. Мероприятие прошло на высшем уровне с участием лидеров всех пяти стран региона, председателя Европейского совета, председателя Еврокомиссии и высокого представителя ЕС [1; 3]. Саммит завершился принятием Совместной декларации, официально закрепившей статус «стратегического партнерства» [1; 2].
Документ зафиксировал намерение сторон углублять сотрудничество по семи направлениям. Во-первых, приоритет отдан зеленому и инклюзивному экономическому росту, что подразумевает адаптацию региона к экологическим стандартам ЕС [1]. Во-вторых, центральное место заняли вопросы транспортной и энергетической связности (Срединный коридор). В-третьих, стороны договорились о совместном реагировании на киберугрозы, терроризм и наркотрафик. Четвертый и пятый блоки охватывали проблемы климата, водных ресурсов и цифровизации. Наконец, шестое и седьмое направления традиционно фокусировались на образовании, верховенстве закона и контактах между людьми [2; 17].
Важным институциональным итогом саммита стала договоренность о проведении встреч на высшем уровне не реже одного раза в два года, а также расширение министерских контактов [3; 21]. Для Брюсселя этот формат стал инструментом консолидации политического влияния в противовес аналогичным форматам «C5+1», инициированным Китаем, США и Россией [12; 23].
Инициатива Global Gateway, транспортные коридоры и КВСМ. Материальным фундаментом европейского курса выступает глобальная инфраструктурная инициатива Global Gateway, заявленная как альтернатива китайскому проекту «Один пояс, один путь» [4; 20]. Еврокомиссия анонсировала готовность мобилизовать до 12 млрд евро на развитие проектов в Центральной Азии, из которых значительная часть пойдет на транспортные и энергетические объекты [4; 5].
Главным геоэкономическим проектом ЕС в регионе является Транскаспийский международный транспортный маршрут (ТМТМ). Евросоюз выделил 15 млн евро технической помощи для обеспечения взаимосвязанности в рамках развития ТМТМ, а также финансирует прединвестиционные исследования совместно с ЕБРР и Всемирным банком (с бюджетами 5 млн и 10 млн евро соответственно). На инвестиционных форумах в Ташкенте и Брюсселе были подписаны соглашения о реконструкции автодорог в Казахстане и Киргизии, а также модернизации казахстанских портов Актау и Курык [5; 16; 20]. Поддержка ТМТМ имеет для ЕС четкий геополитический подтекст — создание надежного сухопутного коридора из Азии в Европу, недосягаемого для санкционного и политического влияния России [14; 15; 22].
Другое стратегическое направление — добыча критически важных сырьевых материалов (КВСМ). В Самарканде была принята Декларация о намерениях и дорожная карта по КВСМ на 2025–2026 гг. [6]. Евросоюз испытывает острую потребность в редкоземельных металлах, литии, кобальте и меди для реализации «зеленого перехода». В рамках экономических форумов обсуждалось создание регионального «хаба» по добыче КВСМ, что, по мнению европейских стратегов, позволит объединить сырьевую базу государств региона [6; 17]. Брюссель финансирует проекты типа «Secure CRM» (3 млн евро) для повышения прозрачности цепочек поставок и «Grow CRM» с участием ЕБРР (3 млн евро) для подготовки новых ТЭО [17]. Для стран Центральной Азии это означает приток новых технологий, однако одновременно ведет к обострению конкуренции за недра между западными, российскими и китайскими корпорациями [15; 22].
Энергетика, климат и цифровая трансформация. Стратегия ЕС в Центральной Азии тесно увязана с глобальной европейской концепцией «двойного перехода» (twin transition) — одновременной зеленой и цифровой трансформации экономики. Климатическая и энергетическая дипломатия Брюсселя в регионе опирается на инициативу «Глобальный доступ» (Global Gateway), в рамках которой реализуются две масштабные флагманские программы. Первая из них — «Водные ресурсы, энергетика и изменение климата» — располагает общим бюджетом 700 млн евро (вклад самого ЕС составляет 200 млн евро). Вторая флагманская инициатива — «Цифровая взаимосвязанность в ЦА» — оценивается в 800 млн евро (вклад ЕС — 55 млн евро) [4; 17; 20].
В сфере энергетики Евросоюз последовательно смещает акцент с традиционных закупок углеводородов на развитие возобновляемых источников энергии (ВИЭ) и декарбонизацию. Ключевым институциональным инструментом здесь выступает проект «Устойчивая энергетическая взаимосвязанность в ЦА» (SECCA). Бюджет первого этапа (2022–2026 гг.) составил 6,8 млн евро, а второго (2024–2028 гг.) — 7,5 млн евро. Продвижение европейских зеленых технологий, таких как проекты в области «зеленого водорода» в Казахстане или солнечной генерации в Узбекистане, сопровождается серьезным нормативным давлением. Ожидаемое внедрение в ЕС механизма трансграничного углеродного регулирования (CBAM) де-факто вынуждает центральноазиатские республики адаптировать свои экологические стандарты под европейские требования, чтобы в среднесрочной перспективе не потерять доступ к премиальному рынку ЕС [17; 22].
Водно-экологический трек также имеет ярко выраженное измерение региональной безопасности. Изменение климата, ускоряющееся таяние ледников Памира и Тянь-Шаня, а также затяжные последствия катастрофы Аральского моря создают долгосрочные угрозы для социально-экономической устойчивости всего макрорегиона. Евросоюз позиционирует себя как компетентного и политически нейтрального арбитра, способного предложить передовой опыт комплексного управления водными ресурсами. Это рассматривается Брюсселем как ключ к сглаживанию исторических противоречий между странами верховья (Киргизия, Таджикистан) и низовья (Узбекистан, Казахстан, Туркменистан). На этом направлении, помимо флагманских программ, реализуется отдельная Программа развития энергетики и водных ресурсов ЦА с бюджетом 25 млн евро в партнерстве с Великобританией и Швейцарией [17; 20].
Цифровая повестка, будучи вторым элементом «двойного перехода», получила мощный институциональный импульс в марте 2025 г. в ходе регионального турне еврокомиссара по международному сотрудничеству Й. Сикелы. По итогам визита были подписаны соглашения по проектам «Связь для ЦА» (бюджет 20 млн евро) и, что особенно примечательно, «Спутниковая связь для труднодоступных регионов ЦА» (предусмотрен грант ЕС в размере 34,4 млн евро и кредит ЕИБ на сумму 25,45 млн евро) [5; 20]. Финансирование независимых каналов спутниковой связи имеет абсолютно четкий геостратегический подтекст: ЕС стремится обеспечить региону так называемую «цифровую автономию», снизив физическую зависимость центральноазиатского интернет-трафика от российских транзитных оптико-волоконных магистралей и от повсеместного использования китайского телекоммуникационного оборудования [12; 15; 23]. Внедрение европейских стандартов кибербезопасности и защиты данных (ориентированных на модель GDPR) призвано сформировать долгосрочную технологическую привязку региона к нормативной базе ЕС.
Параллельно с развитием цифровой инфраструктуры реализуется вторая фаза проекта ЕС по развитию внутрирегиональной и международной торговли «Ready for Trade» с бюджетом 10 млн евро (2024–2028 гг.). Программа направлена на цифровизацию и гармонизацию таможенных стандартов, внедрение безбумажного документооборота при пересечении границ и поддержку трансграничной электронной коммерции малого и среднего бизнеса [20].
Безопасность, правовое государство и гуманитарное влияние. Сотрудничество в сфере безопасности является одним из наиболее чувствительных элементов европейского присутствия. Исторически флагманскими программами здесь выступают BOMCA (управление границами) и CADAP (борьба с наркотиками) [18; 19]. Бюджет десятой фазы BOMCA-10 составил 21,6 млн евро; запуск BOMCA-11 состоялся в начале 2026 г. Финансирование седьмой фазы CADAP составило 6,8 млн евро, в настоящее время готовится восьмая фаза [18].
В 2020 г. была запущена программа по обеспечению правопорядка (LEICA) с целью повышения эффективности спецслужб центральноазиатской пятерки в борьбе с терроризмом, что особенно актуально в связи с ситуацией в Афганистане. Бюджет первого этапа (до 2024 г.) составил 6,49 млн евро.
В 2023 г. также стартовала Антикриминальная и контртеррористическая программа (EU ACT), охватывающая ЦА наряду со странами Ближнего Востока. 10 июля 2025 г. в Душанбе прошел запуск первого экспертного диалога ЕС-ЦА по антитеррору, на котором европейские чиновники особо акцентировали внимание на соблюдении прав человека при проведении контртеррористических мероприятий [2; 19]. Данный факт ярко иллюстрирует специфику подхода ЕС: секьюритизация жестко увязывается с нормативными требованиями.
Гуманитарное измерение (soft power) остается важнейшим каналом трансляции европейских ценностей. Проекты в области молодежной и академической мобильности (Erasmus+, HorizonEurope) направлены на формирование лояльных к ЕС элит [10; 11]. Бюджет сектора образования (программа Erasmus+) на 2021–2027 гг. составляет 76 млн евро. Региональная программа «Диалог и поддержка активной молодежи в ЦА» (DARYA) финансируется в объеме 10 млн евро [20].
Брюссель активно спонсирует неправительственный сектор и независимые СМИ. На многолетнюю программу по укреплению прав человека и демократии (2021–2027 гг.) предусмотрено 30,1 млн евро. Важным инструментом выступает Форум гражданского общества ЦА5+ЕС, пятое заседание которого прошло в январе 2025 г. в Алматы. В 2024 г. был запущен четырехлетний проект «Фонд гражданского общества в ЦА» с бюджетом 4,5 млн евро [20; 24]. Как подчеркивает Т.В. Бордачёв, столь масштабная поддержка НПО создает для ЕС рычаги скрытого политического давления, что может расцениваться местными правительствами как вмешательство во внутренние дела [12].
Страновые приоритеты и санкционный фактор. Несмотря на региональный формат ЦА5+ЕС, политика Брюсселя носит ярко выраженный селективный характер [13; 14]. Главными опорами европейского влияния остаются Казахстан и Узбекистан. Казахстан, на долю которого приходится львиная доля европейских инвестиций в регионе и значительная часть поставок энергоносителей в ЕС, рассматривается как ключевой стратегический партнер. Европейские структуры глубоко интегрированы в нефтегазовый, уранодобывающий и транспортный секторы республики [11; 17]. Узбекистан, переживающий период глубоких экономических реформ, активно использует инструменты ЕС (включая преференции GSP+) для модернизации своей текстильной и сельскохозяйственной промышленности, позиционируя себя как локомотив внутрирегиональной кооперации [21].
Киргизия и Таджикистан рассматриваются ЕС преимущественно сквозь призму безопасности границ, водно-энергетического регулирования и программ развития, направленных на снижение бедности [13]. Туркменистан остается наиболее закрытым партнером, взаимодействие с которым жестко лимитировано сферой энергетики и экологическими проектами на Каспии [14; 20].
Важнейшим раздражителем в отношениях ЕС и стран региона в 2023–2026 гг. стал санкционный фактор. Брюссель неоднократно направлял специальных посланников (в частности, Д. О’Салливана) с целью предотвращения реэкспорта товаров двойного назначения в Россию. Давление ЕС привело к ужесточению экспортного контроля в Казахстане и Узбекистане, однако полностью пресечь параллельный импорт не удалось [13; 22]. ЕС вынужден балансировать: чрезмерное санкционное давление может оттолкнуть столицы ЦА в сторону Москвы и Пекина, тогда как игнорирование проблемы подрывает эффективность европейской санкционной политики.
Пределы европейского влияния в условиях многовекторности. Оценивая совокупный потенциал политики ЕС в Центральной Азии, исследователи констатируют наличие серьезных ограничителей [12–15; 23].
Во-первых, финансовые возможности Евросоюза, хотя и выглядят внушительно (счет идет на миллиарды евро), распылены по множеству проектов и направлений, тогда как Китай способен концентрировать ресурсы на строительстве мега-объектов инфраструктуры в сжатые сроки [15; 22].
Во-вторых, ЕС не является гарантом «жесткой безопасности». В кризисных ситуациях (например, январские события 2022 г. в Казахстане) государства региона опираются на ОДКБ и Россию, либо на двусторонние гарантии Китая [14; 21].
В-третьих, внутренняя разобщенность самого ЕС зачастую приводит к несогласованности действий. Государства-члены (Германия, Франция, Италия) нередко преследуют собственные коммерческие интересы в регионе, конкурируя как между собой, так и с наднациональными структурами Брюсселя [24; 25].
Наконец, ключевым фактором остается политическая культура стран Центральной Азии. Многовекторность для них — это не просто дипломатическая риторика, а способ выживания и сохранения суверенитета в окружении великих держав [11; 21; 23]. Государства региона охотно принимают европейские инвестиции, гранты и технологии, но категорически отказываются присоединяться к геополитическим блокам, направленным против России или Китая. Любые попытки ЕС политизировать экономическое сотрудничество встречаются мягким, но непреклонным сопротивлением [13; 14].
Заключение. Подводя итоги, можно констатировать, что в 2019–2026 гг. Европейский союз совершил заметный рывок в концептуализации и практическом наполнении своей политики в Центральной Азии. Трансформация формата ЦА5+ЕС в полномасштабное стратегическое партнерство, подкрепленное инвестиционными пакетами инициативы Global Gateway, свидетельствует о долгосрочных геоэкономических амбициях Брюсселя.
Фокус европейских интересов сместился с абстрактного продвижения демократии в сторону жесткого прагматизма: развития транспортных коридоров в обход России (ТМТМ), получения доступа к критически важным сырьевым материалам, управления водными ресурсами и цифровизации экономик. Вместе с тем, ЕС сохраняет мощный арсенал «мягкой силы», активно инвестируя в гражданское общество, медиа и реформы правоохранительных органов (программы BOMCA, CADAP, LEICA, DARYA), что обеспечивает ему устойчивое влияние на социальные и управленческие процессы в регионе. Однако претензии Евросоюза на доминирование сталкиваются с непреодолимыми барьерами. Регион остается ареной ожесточенной конкуренции, где системные позиции России в сфере безопасности и экономики, а также колоссальная инфраструктурная мощь Китая уравновешивают европейские инициативы. При этом стратегия многовекторности центральноазиатских республик, по всей видимости, полностью исключает их превращение в эксклюзивную зону влияния ЕС.
Для российской дипломатии активизация ЕС в Центральной Азии представляет комплексный вызов. Она объективно способствует диверсификации региональной экономики, уводя часть логистических и сырьевых потоков от российских маршрутов. Ответом на этот вызов должно стать не столько реактивное противодействие, сколько качественное повышение конкурентоспособности собственных интеграционных (ЕАЭС), образовательных и инфраструктурных проектов, а также точечное взаимодействие с европейскими структурами там, где это отвечает долгосрочным интересам развития и стабильности Евразии. |
| |
|
|
|
