|
| | | | Проблемы современной экономики, N 2 (94), 2025 | | | | ИЗ ИСТОРИИ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ И НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА | | | |
|
| | Миропольский Д. Ю.
профессор кафедры общей экономической теории и истории экономической мысли
Санкт-Петербургского государственного экономического университета,
доктор экономических наук, заслуженный деятель науки РФ
Ломакина И. Б.
профессор кафедры теории и истории государства и права
Санкт-Петербургского юридического института (филиала)
Университета прокуратуры Российской Федерации,
доктор юридических наук
| | | | Во второй части статьи продолжено исследование развития экономики России как процесса превращения номенклатуры в план. Эволюция номенклатурно-объемных отношений рассматривается в разрезе двух периодов развития российской экономики — восходящего (XVII — начала XIX вв.) и нисходящего (XIX в. — начала XX в.). Делается вывод, что нисходящий период и революция 1917 г. обусловлены нарастающим отставанием номенклатурно-объемных отношений от задач индустриального развития производительных сил России. | | Ключевые слова: номенклатурный характер производительных сил, товарно-ценовые отношения, номенклатурно-объемные отношения, бюрократия, буржуазия, индустриализация | | УДК 339.9; ББК 65.9 (2 Рос) 8 Стр: 233 - 240 |
Введение. В четвертом номере журнала за 2024 год была опубликована первая часть данной статьи [14]. Ее центральная идея состояла в том, что вторичная общественная формация представляет собой противоположность западноевропейской и евразийской формаций. Это обусловлено тем, что производительные силы могут иметь товарный и номенклатурный характер. Товарный характер производительных сил предполагает доминирование товарно-ценовых отношений, что выступает основанием западноевропейской формации. Номенклатурный характер производительных сил требует доминирования номенклатурно-объемных отношений. Здесь возникает евразийская общественная формация.
В рамках евразийской общественной формации шел закономерный для перехода от аграрной к индустриальной стадии развития производительных сил исторический процесс развития номенклатуры до уровня плана. Задача этой трансформации, в силу ряда причин, выпала России. В статье данная трансформация рассматривается в период от преобразования Петра I до революции 1917 года.
Однако в рассматриваемый период превращение номенклатуры в план осложняется двумя обстоятельствами. Во-первых, само это превращение противоречиво сочетало в себе прогрессивную и регрессивную тенденции. Во-вторых, превращение номенклатуры в план в России перемешивалось (и осложнялось) с другим процессом — процессом трансформации товара в капитал.
Многоплановое взаимодействие этих процессов — трансформации номенклатуры в план как основного и товара в капитал как дополнительного, породило в рассматриваемом историческом отрезке два периода развития российской экономики — восходящий и нисходящий. В первой статье была дана общая характеристика восходящего периода. В настоящей статье предполагается исследовать более конкретные формы номенклатурно-объемных отношений в восходящий период, а также рассмотреть причины и механизмы упадка российского хозяйства в нисходящем периоде.
Номенклатурно-объемные отношения восходящего периода. Развитие номенклатуры и ее превращение в план не может происходить в какой-то одной сфере экономики. Это единый процесс, охватывающий хозяйство целиком и проявляющийся по-особенному во всех его сферах.
Начнем рассмотрение с самой формальной и очевидной стороны — со стороны органов управления экономикой. Когда Петр I пришел к власти, в России, как известно, господствовала система приказов. Само слово «приказ» носит буквальный смысл: это приказ царя своему слуге, будь то боярин, дворянин или дьяк, который необходимо выполнять. Для выполнения приказа создавалась специальная административная служба с помещением, «избой», финансированием и штатом чиновников. Е.В. Анисимов характеризует систему приказов как средневековый аппарат управления с отсутствием специализации и четкого разделения функций; смешением территориального и отраслевого принципов управления; разнобоем в обязанностях чиновников, их статусах и оплате труда [1, с. 240].
Таким образом, мы наблюдаем «цветущую» номенклатурность. Каждый приказ отражает движение отдельной номенклатурной позиции, которые связаны между собой не единым планом, не дезагрегированием единого объема во взаимосвязанную номенклатуру, а лишь личностью царя, который руководит «по отклонениям». Имеется ввиду, что царь затыкает очередным приказом очередную «дырку», возникшую в процессе воспроизводства.
Объективное усложнение номенклатуры в ходе создания мануфактур, современной армии, флота и ведения Северной войны привело к тому, что пестрая система приказов утратила способность эффективно контролировать ее движение. Это подтолкнуло Петра I в рамках приказной системы изменить номенклатурно-объемные отношения. Он проводит губернскую реформу (1708 г.) и вместо старой системы «приказ — уезд» появляется новая — «приказ (канцелярия) — губерния — провинция — уезд» [1, с. 148]. При этом происходит децентрализация власти. В центре количество приказов сокращается. Функции многих приказов переходят на губернский уровень.
С 1711 г. над центральными приказами (канцеляриями) появился Сенат — орган, призванный агрегировать номенклатуру, рассеянную по губерниям, в систему объемов по отдельным номенклатурным позициям в масштабах страны. Это, конечно, еще не единый стоимостной объем национального производства и потребления, но попытка двигаться в этом направлении. Однако попытка в целом считается неудачной [15, с. 88; 18, с. 95].
В 1718 году Петр I снова возвращается к централизованной системе управления, но не на основе приказов, а на основе коллегий. Система коллегий была гораздо более продуманной и целостной, чем хаотичная и запутанная система приказов. Главное отличие коллегий от приказов заключалось в том, что, если приказ был привязан к определенной территории, то полномочия коллегии распространялись на всю территорию государства [15, с. 88].
Система коллегий просуществовала до начала XX в. Крупной попыткой ее изменения, но не ликвидации, была губернская реформа Екатерины II (1775 г.) Однако дальнейшее усложнение номенклатуры выступило причиной полной отмены системы коллегий. «Петровские коллегии могли успешно совмещать территориальный и отраслевой аспекты управления, пока предприятия отрасли концентрировались в 1–2 регионах» [4, с. 233]. По мере усложнения разделения труда предприятия отрасли стали размещаться на многих территориях, а на одной территории — предприятия многих отраслей. Это и есть усложнение номенклатуры. Данное обстоятельство привело к замене коллегий министерствами (1802 г.). «Министерская система позволяла более целенаправленно управлять однородными предприятиями, расположенными в различных регионах (она была более разветвленной, но и более централизованной)» [4, с. 233]. Таким образом, восходящий период развития российской экономики, отражая усложнение номенклатуры, завершился созданием министерств.
Трансформация органов государственного управления сопровождалась изменением численности бюрократии. Мы уже приводили оценку, что бюрократический аппарат в царствование Петра I сильно разросся [6, с. 68]. В дальнейшем его рост продолжился. С 1796 по 1847 гг. численность чиновников увеличилась в 4 раза. Однако на фоне этого процесса парадоксальным выглядит тот факт, что в середине XIX в. в России на тысячу человек населения приходилось 2 чиновника, а в Британии — 4,1, во Франции — 4,8 [5, с. 331]. Учитывая стремительный рост бюрократии в России, можно смело предполагать, что в XVIII в. эта разница между Россией и развитыми странами Европы была не меньшей. Как же получилось, что в России, стране, где господствует государство, стране с преобладающими номенклатурно-объемными отношениями, относительная численность бюрократии оказалась меньшей, чем в странах с преобладанием товарно-ценовых отношений?
Основной отраслью народного хозяйства в рассматриваемый восходящий период, несмотря на мануфактуризацию, оставалось сельское хозяйство. С.Л. Хок считает, что «деревенская Россия первой половины XIX в. не просто «недоуправлялась» правительством, а по большей части не управлялось. Государство могло собирать налоги и забривать в солдаты, войско — подавлять местные беспорядки и ловить многочисленных беглецов, но на этом эффективное участие правительства в жизни деревни заканчивалось» [19, с. 7]. Думается, что оценка, относящаяся к первой половине XIX в., может быть распространена и на XVIII в. и с ней можно согласиться. В условиях крепостного строя главным чиновником в сельском хозяйстве выступал сам помещик. Именно этим Н.А. Омельченко объясняет значительно меньшую численность бюрократии в России, чем в других странах [17, с. 257]. Огромный пласт номенклатурных отношений выстраивался между помещиком и крестьянами внутри поместного хозяйства.
Правительство, конечно, играло определенную роль в функционировании и развитии отрасли. В обязанности Камер-коллегии (коллегии, ведавшей государственными доходами) входило собирать сведения об урожаях, заботиться о повышении урожайности, образовывать государственные запасы хлеба на случай голода, контролировать помещиков, чтобы они следили за тем, как ведут хозяйства крестьяне [2, с. 124]. Мы видим, что для осуществления такой работы необходимо планировать потребные объемы производимого и запасаемого хлеба, разверстывать эти объемы в номенклатуру помещичьих хозяйств. А затем сверстывать фактически произведенный номенклатурными единицами (помещичьими хозяйствами) хлеб в единый фактический объем. К сожалению, в нашем распоряжении нет сведений о том, выполняла ли Камер-коллегия эти обязанности в действительности.
Номенклатурно-объемные отношения развивались гораздо интенсивнее в промышленности, а не в сельском хозяйстве. Первоначально правительство Петра I действовало через систему приказов, однако, по мере перехода к коллегиям, они взяли на себя функцию регулирования промышленности.
Важнейшую роль играли Берг- и Мануфактур-коллегии. По каким направлениям выстраивались номенклатурно-объемные отношения между указанными коллегиями и мануфактурами? Прежде всего, номенклатурно-объемные отношения блокировали конкуренцию. Берг- и Мануфактур-коллегии ведали привилегиями, которые получали те или иные производства. Получение привилегии означало создание монополии, то есть ликвидацию конкуренции. Монополии создавались для обеспечения производства определенных номенклатурных позиций в необходимом объеме. Например, для армии был необходим определенный объем сукна. Крестьянское сукно было некачественным, импортное — дорогим. «Привилегии владельцам суконных мануфактур дали возможность уже к 1712 г. одеть военных в сукно отечественного производства [15, с. 92].
Если есть монополии, их надо контролировать, поэтому вторым важнейшим элементом петровской системы был номенклатурный контроль за созданием и деятельностью монополий. По каким направлениям шла регламентация?
Во-первых, Берг- и Мануфактур-коллегии давали разрешение на строительство мануфактур и, понятно, что они руководствовались соображениями не максимизации прибыли на вложенный капитал, а возможностью получения максимального объема выпуска конкретной номенклатуры.
Во-вторых, коллегии распределяли государственные заказы на выпуск определенных видов продукции. В государственном заказе номенклатурно-объемные отношения проявляются наиболее выпукло. Надо определить общий объем необходимой номенклатуры, определить, хотя бы примерно, наличный объем мощностей, способный данную номенклатуру производить, и, затем, дезагрегировать плановый объем по номенклатуре мощностей конкретных мануфактур. Распределять госзаказы проще по крупным предприятиям, поэтому с системой госзаказов связана принудительная организация «кумпанств».
В-третьих, госзаказы мало распределить. Надо обеспечить и проконтролировать их реальное исполнение. В этой связи, указанные коллегии проводили обследование качества и количества средств производства и рабочей силы, которые использовали мануфактуры. Также создавались условия для получения сырья. Например, для производства сукна стало не хватать шерсти. Были приняты правительственные меры по развитию овцеводства [15, с. 92]. То есть под определенный объем сукна обеспечили определенный объем овечьей шерсти.
В-четвертых, после исполнения госзаказа и производства продукции сверх заказа, если была такая возможность, продукцию надо реализовать. Прежде всего, регламентировались цены. Цены, ставшие производными от объемов, должны были обеспечить возможность покупки данного объема продукции казной. Далее, мануфактуры были обязаны продавать продукцию казне до полного удовлетворения потребности государства. То есть, мы и здесь имеем дело не со спросом, предложением и ценами «равновесия», а с необходимыми объемами поставок номенклатуры по фиксированным ценам.
Картина развития номенклатурно-объемных отношений и дополняющих их товарно-ценовых не будет полной без включения в нее финансовой сферы. Мы отмечали выше, что по мере движения от номенклатуры к плану объем отделяется от номенклатуры и приобретает самостоятельный денежный вид. Наиболее яркое выражение этого процесса — формирование финансов государства, то есть бюджетной системы. Е.В. Анисимов пишет, что «... приказы финансировались путем приписки к ним определенных территорий, с населения которых на нужды приказа взимались налоги» [2, с. 68]. При этом, такие термины как «финансирование» и «взимание налогов» не надо понимать слишком буквально, то есть в том смысле, что финансирование шло именно в денежной форме. Даже в начале XIX в., когда приказной системы давно не существовало, процесс сбора сельскохозяйственных налогов и их дальнейшего использования выглядел весьма впечатляюще. Помещик отвечал имуществом за оброчные платежи крестьян в казну. Собранный крестьянами оброк «... свозился в государственные магазины (губернские и уездные склады) согласно оброчной ведомости ... Продовольствие и другие продукты, произведенные в государственных и помещичьих хозяйствах, развозились по сенатской росписи в служилые города и к местам дислокации армии» [4, с. 245]. Если это не номенклатурно-объемные отношения, то что это такое? Указанная сенатская роспись — это план распределения объемов собранных оброчных платежей по номенклатуре городов и воинских частей в соответствии с рассчитанными нормами потребления. Богомазов Г.Г. и Благих И.А. подчеркивают, что «такая система государственных заготовлений имела гораздо более значительный удельный вес в российской экономике того времени, чем товарно-денежные сделки, основанные на купле-продаже» [4, с. 245].
Если уже в начале XIX в. существовала бюджетная система, в которой существенную роль играли не деньги, а натуральные объемы, спланированные в разрезе отдельных номенклатурных позиций, то что говорить о приказах конца XVII — начала XVIII вв.
Что касается денежной части финансовой системы (в основном это косвенные налоги), то «... денег на финансирование тех сфер государственного хозяйства, которыми ведали приказы, как правило не хватало» [2, с. 68]. В этой связи действовала хаотическая система перераспределения средств: «... в каком приказе были свободные деньги, они и шли в тот, где их не хватало» [2, с. 69]. Если считать приказ административным устройством, обеспечивающим воспроизводство одной номенклатурной позиции, то система денежных частей приказных бюджетов показывает, что не только натуральный, но и денежный объем достиг уровня развития денежного объема одной номенклатурной позиции.
Во второй половине XVII в. появилась тенденция объединения денежных налоговых поступлений в кассе одного приказа, приказа Большой казны. Однако «... хотя тенденция к централизации финансов была весьма сильной, она не могла изменить традиционных приемов ... финансирования» [2, с. 68].
Переход к системе коллегий означал изменение финансовой системы. Если раньше каждый приказ собирал доходы, осуществлял расходы и контроль за ними, то теперь эти функции выполнялись в масштабе всей экономики. Приходом всех денег стала ведать Камер-коллегия, расходом — Штатс-контор-коллегия, а контролем — Ревизион-коллегия. Видно, что был сделан первый шаг к агрегированию номенклатуры в единый объем, то есть шаг к плану. Однако, несмотря на появление указанных трех коллегий, определить точную сумму доходов государства, спланировать расходы — «... была недосягаемая для финансистов тех времен мечта» [2, с. 234]. И тем не менее, мы видим, что при переходе к коллегиям единая в масштабах всей экономики номенклатура постепенно начинает агрегироваться в единый объем. Об усилении роли номенклатурно-объемных отношений свидетельствует и общий рост бюджета. С 1678 по 1710 год государственные подати выросли в 2 раза [8, с. 330]. Единый бюджет страны стал составляться только начиная с 1803 г. Однако до 1812 г. доходами ведало Министерство финансов, а расходами — Казначейство. В 1821 году Казначейство вошло в состав Министерства финансов. Тем самым был сделан еще один шаг в движении от номенклатуры к плану, то есть полноценному дезагрегированию объема в номенклатуру и агрегированию номенклатуры в объем.
Мы видим, что в целом восходящая фаза развития рассматриваемого исторического периода сопровождается определенным развитием номенклатурно-объемных отношений, их постепенным движением к плану. Прогресс номенклатурно-объемных отношений в целом был адекватен прогрессу производительных сил. Именно эта адекватность и обеспечивала восходящее развитие российской экономики того периода. Соответствию номенклатурно-объемных отношений номенклатурному же характеру развития производительных сил способствовало то, что абсолютно преобладающее сельское хозяйство не нуждалось в детальной государственной регламентации. Вся активность немногочисленной бюрократии сосредоточилась на мануфактурах, которые были технически просты и немногочисленны. Поэтому, несмотря на малую численность, бюрократия справлялась с задачами развития экономики.
Однако, как уже отмечалось, прогрессивные тенденции в номенклатурно-объемных отношениях сопровождались, во-первых, противоположной, деструктивной тенденцией и, во-вторых, вытеснением номенклатурных отношений товарными. Причем деструкция номенклатурно-объемных отношений и активизация товарно-ценовых оказались тесно и причудливо переплетенными.
Архаизация номенклатурно-объемных отношений, переплетенная с усилением товарно-ценовых, уже отмечавшаяся в первой части статьи, проявлялась в усилении крепостного права. И не просто крепостного права, а крепостного права дворян. При Петре I заводчики получили право покупки крестьян для мануфактур (указ 1721 года). То есть, имевшийся в стране единый объем рабочей силы (и вообще ресурсов) перекачивался из аграрного сектора в промышленный. В период после Петра I разворачивается противоположный процесс. П.И. Лященко справедливо отмечает, что «в результате борьбы дворянства за свою монополию на рабочую силу Указом 1762 года запрещается предпринимателям-недворянам покупать крестьян для своих мануфактур» [10, с. 375]. Иначе говоря, в угоду дворянам, перелив ресурсов в промышленность оказывается затрудненным. Нормальные условия для развития мануфактур имеют теперь только дворяне. Разрешение покупать крестьян для недворянских промышленных предприятий восстанавливается лишь в 1798 году [10, с. 375], когда эта покупка потеряла актуальность.
Как отмечалось, экономическая модель номенклатурно-объемных отношений, созданная Петром I, просуществовав до начала XIX века, кроме ее архаизации, постепенно трансформировалась в сторону усиления товарно-денежных отношений. Это относится, в частности, к системе привилегий (монополий). Борьбу с монополиями начал Петр III. Екатерина II Указом 1775 года разрешила «всем и каждому» заводить производства.
Политика Екатерины II, направленная на ликвидацию монополий, была одновременно, естественным образом, направлена и на ослабление номенклатурно-объемных регламентаций. В 1779 году была упразднена Мануфактур-коллегия [15, с. 113], проведен еще ряд преобразований либерального толка.
Екатерининские реформы «... стимулировали процесс первоначального накопления капитала, ... не случайно большинство виднейших предпринимательских династий были основаны именно в рассматриваемый период» [15, с. 113]. Началась активная передача казенных предприятий в частные руки.
Нисходящий период: борьба бессильных «сил». Определить время окончания восходящего периода развития российской экономики можно лишь приблизительно. Упадок стал более-менее отчетливо обнаруживать себя во второй четверти XIX века, то есть в царствование Николая I, когда ведущие страны Европы активно индустриализировались, а в России только-только началась стадия фабричного производства. В первой части статьи мы перечислили признаки того, что развитие производительных сил России имело не товарный, а номенклатурный характер. Изменился ли характер развития производительных сил в XIX веке? Нет не изменился. И тем не менее, переход к стадии машинного производства привносил новые черты.
Во-первых, машинное производство предполагает более развитое разделение труда. В частности, четкое отделение сельского хозяйства от промышленности. Мануфактура, руководимая помещиком, который одновременно занят аграрным производством, теряет эффективность.
Во-вторых, переход к машинному производству увеличивает долю средств производства и сокращает целесообразную численность рабочей силы. Высвобождаемые работники должны постоянно перераспределяться между предприятиями. Однако хозяин при внедрении машин не имел право сокращать рабочих, прикрепленных к мануфактуре, следовательно, и не был заинтересован в этих машинах.
В-третьих, мануфактура основана на ручном труде, фабрика — на механизированном. Следовательно, переход к машинному производству резко обостряет проблему инвестиций: необходимо вкладывать большие средства в машины и оборудование. Если страна бедная, возникает вопрос, кто и откуда возьмет капиталы для создания фабрик?
Господство дворян и крепостное право, как основа этого господства, явно не способствовали образованию инвестиционных ресурсов. Даже при барщинной системе крестьяне приходили обрабатывать землю помещика со своими средствами производства. Доход, получаемый помещиком от земли, шел в основном на его личное потребление, а не на накопление. Кроме того, в XIX веке наблюдалось общее оскудение дворянства. Рост крестьянского населения и рост барской запашки вел к сокращению крестьянских наделов. «С 80–90-х годов XVIII века до середины XIX века в крестьянской деревне размеры крестьянских наделов сократились в 2–3 раза» [8, с. 333]. Сокращение наделов при одновременном росте эксплуатации имело своим результатом сокращение урожайности. «Ухудшение состояния крестьянского хозяйства подрывало и помещичье хозяйство, в котором в целом по европейской части страны наблюдалось падение урожайности» [8, с. 334]. Падение урожайности еще больше усугубляло проблему инвестиционных ресурсов. У помещиков не было средств не только для развития индустрии, но даже для перевода самого сельского хозяйства в промышленно-капиталистический режим работы. П.И. Лященко по этому поводу заявляет: «Для интенсивных плодопеременных систем, для скотоводческих и технических направлений требовались две основные производственные предпосылки — наличность основного и оборотного капитала и наличность свободного квалифицированного и высокопроизводительного труда. Ни того, ни другого у крепостника-помещика не было» [10, с. 503].
Таким образом, видно, что архаизация номенклатурно-объемных отношений в послепетровский период в виде усиления крепостного права вступила в явное противоречие с развитием производительных сил, то есть задачами создания машинного производства, в том числе и в самом сельском хозяйстве.
Как же государство во второй четверти XIX века реагировало на это противоречие? С одной стороны, при Николае I наблюдался значительный рост государственного аппарата. Он стал насчитывать 100 тыс. человек [7, с.171]. В.В. Волков утверждает, что «в первой половине XIX в. роль государства в жизни общества продолжала повышаться» [5, с.318]. Н.А. Омельченко делает еще более резкое заявление: «Можно согласиться с теми авторами, кто считает, что в России в начале XIX в. произошла своеобразная бюрократическая революция, в ходе которой бюрократия завоевала себе господствующее положение во всех сферах государственного управления, потеснив в некотором смысле самого монарха» [17, с. 240]. Однако, эти громкие заявления приходят в противоречие с приведенными выше данными о том, что, несмотря на рост численности чиновников, их количество на душу населения в России в середине XIX века было более чем в 2 раза меньше, чем в Британии и Франции, странах с развитой рыночной культурой. Н.А. Омельченко сам это признает и, как отмечалось выше, правильно объясняет тем, что существенную долю чиновных функций выполняли дворяне по отношению к своим крепостным. Следовательно, ни о какой бюрократической революции говорить не приходится. Полицейско-бюрократическая система Николая I не создала эффективных номенклатурно-объемных отношений, способных компенсировать негативные последствия усиления крепостного права и перераспределить ресурсы в пользу машинного производства. Ее цель была — охранять интересы дворянства, то есть консервировать систему аграрных крепостных отношений, которая на фоне индустриализирующейся Европы выглядела все более отстало.
Что касается номенклатурно-объемных отношений в промышленности, то И.И. Малюшин, ссылаясь на Н.Х. Бунге, приводит характерную оценку: «... В 1840–1850‑х гг. промышленный переворот был инициирован в России при ведущей роли правительственной администрации, но он не был в дальнейшем развит по причине абсентизма (безразличия) дворянства и деловых, в основном купеческих, кругов, обладающих слабой предпринимательской инициативой и общественной самодеятельностью» [12, с. 35]. Вывод напрашивается очень простой: если номенклатурно-объемный импульс развития промышленности не получил дальнейшей поддержки частных лиц и начал затухать, значит он должен был быть усилен и должен был заменить собой частную инициативу. Если этого не произошло, то это свидетельствует лишь об одном: номенклатурно-объемные отношения в промышленности оказались слишком слабыми и неразвитыми, чтобы обеспечить должную динамику фабричному производству.
Однако мысль Н.А. Омельченко о том, что бюрократия, при всей ее малочисленности и неэффективности, потеснила самого монарха, верна. П.А. Зайончковский, анализируя причины загнивания государственного строя в николаевское время, пишет: «Самым парадоксальным и, казалось бы, невероятным, было то, что самодержец из самодержцев, «апогей самодержавия» не был в состоянии управлять своей системой» [6, с.110]. Главная причина — отсутствие репрессий по отношению к чиновникам. П.А. Зайончковский приводит яркие примеры казнокрадства и взяточничества, которые либо не приводили вообще ни к какому наказанию чиновника, либо, в лучшем случае, имели результатом его перевод на другую должность [6, с. 111–113, 147]. «...Система воровства и взяточничества получила не только всеобщее распространение, но и молчаливое «высочайшее» одобрение» [6, с.148].
Наряду с номенклатурно-объемными во второй четверти XIX в. продолжали развиваться товарно-ценовые отношения. Прежде всего, следует помнить, что само усиление крепостного права дворян, произошедшее во второй половине XVIII в., усилило их частнособственнические амбиции и начало втягивать в торговлю сельскохозяйственными продуктами, как внутри страны, так и во все большей степени с заграницей. Вывоз пшеницы за рубеж возрос с 10,7 млн пудов в 1830–1835 гг. до 38,1 млн пудов в 1850–1855 в год [4, с. 250].
Однако, кроме собственно крепостного права, развитие товарно-ценовых отношений в сельском хозяйстве стимулировала бюрократия. Мы анализировали выше номенклатурно-объемную систему государственных заготовок на основе оброчных ведомостей и сенатской росписи. Эта система заготовок была изменена в ходе реформы 1835–1855 гг. Теперь помещики должны были сдавать крестьянский оброк не в номенклатурно-объемной, а в денежной (товарно-ценовой) форме. Помещики были обязаны реализовывать сданную крестьянами продукцию либо в ходе торгов, организованных в имениях, либо на рынках. Это сразу привело к экономической дифференциации дворянства, ибо поместья располагались в разных климатических зонах и в разной степени были удалены от рынков. И.А. Благих считает, что именно после реформы государственных заготовок экономическое пространство империи распалось на хлебопроизводящие и хлебопотребляющие губернии» [3, с. 34]. Это было прямым следствием экономической дифференциации поместий.
Распадение страны на хлебопроизводящие и хлебопотребляющие губернии усилило такую характеристику российской сельскохозяйственной торговли как торговля на дальние расстояния. Авторы монографии «История крестьянства в Европе» полагают, что «ориентация на емкий дальний рынок не только создавала оптимальные условия для хозяйственной экспансии поместья. Она вела к однобокому развитию сельскохозяйственного производства: преобладала монокультура (пшеница, рожь), тогда как работа на ближний рынок поощряла сочетание нескольких культур» [8, с. 242]. Иначе говоря, процветали крупные поместья, основанные на барщине, а мелкие товаропроизводители, обслуживающие местные рынки, развивались медленно.
В промышленной сфере товарно-ценовые отношения также присутствовали и прогрессировали. На их основе промышленное производство набирало обороты: в 1804 году в России насчитывалось 2402 фабрик и заводов с 95,2 тыс. рабочих, а к 1860 г. численность предприятий составила 15 388, а число рабочих — 565,1 тыс. чел. [5, с. 18]. Однако В.В. Волков, соглашаясь с А.В. Островским, утверждает, что «в середине XIX в. подавляющее большинство «фабрик» в действительности представляли собой централизованную мануфактуру лишь с частичной механизацией производственного процесса» [5, с. 19]. Это совсем не удивительно, учитывая скудость инвестиционных ресурсов в руках у российских фабрикантов.
Если брать сельское хозяйство и промышленность вместе, то «... мы можем утверждать, что в рассматриваемый период народное хозяйство России находилось в самом начале промышленного переворота ...» [5, с. 19].
Таким образом, номенклатурный характер производительных сил России требовал номенклатурно-объемных отношений, способных перевести их на стадию машинного производства. Подобные отношения к середине XIX в. не сформировалась, они, несмотря на некоторый прогресс, остались на уровне мануфактуры XVIII века. Товарно-ценовые отношения, как несоответствующие номенклатурному характеру производительных сил, в принципе были не способны довести развитие производительных сил России до западноевропейского уровня.
Нарастающее промышленное отставание от Европы и, как следствие, закономерное поражение в Крымской войне, вынудило продворянскую бюрократию провести масштабную реформу. Фасадное содержание реформы — отмена крепостного права, но ее фундаментальный смысл — свертывание номенклатурно-объемных отношений и развертывание товарно-ценовых. Ведь ликвидация крепостного права сама по себе еще ничего не определяет. Ликвидация архаичной смеси номенклатурности и товарности, которую представляло собой крепостное право, могло иметь следствием превращение всей номенклатуры крепостных работников как в единый плановый объем рабочей силы, так и в единый рынок рабочей силы.
Руководство страны, ослепленное блеском западноевропейской цивилизации, рассчитывало, что именно товарно-ценовые отношения, перерастающие в капиталистические, обеспечат в России индустриальный переход. При этом, будучи продворянским, оно одновременно хотело соблюсти интересы дворян. П.И. Лященко отмечает: «Реформа дала, ..., чрезвычайно сильный толчок дальнейшему развитию денежного хозяйства, расширению внутреннего рынка, дифференциации крестьянства, т.е. развитию капиталистических отношений в деревне» [10, с. 595]. Далее автор продолжает: «Если к этому прибавить, что одновременно с реформой начинается усиленное железнодорожное строительство, также ускорявшее и усиливавшее процесс развития товарного обращения, то станет ясно, что с падением системы крепостного хозяйства должны были развиваться силы, быстрыми темпами ведущие народное хозяйство к новым, капиталистическим условиям» [10, с.595].
Однако идея развития номенклатурных по своему характеру производительных сил товарно-ценовыми методами, да еще с постоянной оглядкой на феодальные интересы дворян, была заранее обречена на провал. И в железнодорожном строительстве это обнаружило себя очень отчетливо. Руководство страны справедливо считало железнодорожное строительство одной из основных задач развития производительных сил пореформенной России. Продукты индустриального производства невозможно перевозить гужевым транспортом. На основе программы М.Х. Рейтерна была образована комиссия, которая должна была определить пути создания железнодорожной сети. Под влиянием идей свободного капитализма комиссия «... решительно склонилась к тому, чтобы сооружение железных дорог велось не на государственные, а на частные средства, но при поддержке и под контролем государства, на основе концессий» [13, с. 35]. Поддержка государства оказывалась необходимой вследствие огромных средств, требующихся для строительства. Видно, что с самого начала товарно-ценовой механизм не справляется и все равно возникает нужда в подключении номенклатурно-объемного. По предложению М.Х. Рейтерна, был создан специальный железнодорожный фонд. Для его финансирования предполагалось продавать в частные руки железные дороги, принадлежащие государству. Политика частного железнодорожного строительства вызвала ажиотаж, который длился с 1867 до середины 1870 года. В этот период было построено 17,7 тыс. верст путей, т.е. в 3,5 раза больше изначально запланированного [13, с. 35].
Однако, как отмечает С.К. Никитина, «впечатляющие результаты первого железнодорожного бума вместе с тем принесли государству горькие уроки грандиозных махинаций, хищений и растрат казенных ресурсов, что привело к росту государственного долга» [15, с. 176]. Кроме того, частные фирмы часто оказывались финансово несостоятельными и плохо эксплуатировали железнодорожное хозяйство [15, с. 177]. Иначе говоря, развитие железных дорог товарным путем давало слишком низкие результаты и требовало слишком больших затрат. В результате, с 1881 г. началось массовое огосударствление железных дорог. Расчеты на благотворное влияние частной инициативы не оправдались. Аналогичные процессы шли в банковском секторе, внешней торговле и т.д.
Таким образом, приблизительно с середины 1870 гг. XIX в. начинается обратная реакция на пореформенный либерализм: происходит новое усиление номенклатурных отношений. Это усиление имело две особенности. Во-первых, ему не препятствовало отмененное крепостное право и, во-вторых, ему начали препятствовать товарно-ценовые отношения, приобретшие к тому времени капиталистические черты. Товар в России активно превращается в капитал. «... Окончательная победа капиталистической фабрики, хотя и с техникой, отставшей от передовой западноевропейской, произошла для всех отраслей промышленности лишь к 90-м годам» [10, с. 595].
Возникает вопрос, если товар в России все же превратился, пусть в отсталый и несовершенный, но капитал, то превратилась ли в план номенклатура?
Экономика России 90-х годов связана, как известно, с деятельностью С.Ю. Витте. Чьи интересы выражал и обеспечивал своей политикой Витте — дворян, бюрократии или буржуазии? Если дворян, то это курс на развитие аграрной сферы плантационного типа и, соответственно, аграрной смеси товарности и номенклатурности. Если Витте выражал интересы бюрократии, то бюрократия может быть как аграрной, так и индустриальной. Аграрной бюрократии достаточно номенклатурно-объемных отношений, индустриальной бюрократии требуются номенклатурно-объемные отношения, переросшие в план. Если же Витте стоял за буржуазию (промышленную буржуазию), то требуются товарно-денежные отношения, достигшие уровня капиталистических.
Витте рассматривал аграрную сферу как сферу низшего порядка по сравнению с промышленностью. Однако обижать дворян С.Ю. Витте не собирался. Существовали многообразные способы помощи государства помещикам. Среди них: а) снижение поземельного налога в 1896 г.; б) удешевление кредита для производителей и торговцев хлебом; г) снижение тарифов на железнодорожные перевозки продукции; д) ипотечные кредиты через Дворянский банк; е) снижение процента по ипотечному кредиту с 4 до 3,5% путем субсидирования Дворянского банка за счет бюджета [13, с.168]. Не будем забывать о выкупных платежах, существенная доля которых дворянами проедалась. Если все это учесть, то становится очевидным, политика Витте предполагала номенклатурно-объемную трату в пользу дворян внушительных средств, которые можно было бы инвестировать в промышленность.
Выражал ли С.Ю. Витте и его окружение интересы бюрократии и, если да, то какой бюрократии — аграрной или индустриальной?
Государственное вмешательство, активизация которого началась в середине 70-х гг., имело определенную «окраску». Идеологи усиления государственной власти рассматривали в качестве связующего звена между царем и народом не бюрократию и не буржуазию, а дворянство. Из этого следует, что и после ликвидации крепостного права русская бюрократия не осознала себя как индустриальный господствующий класс России. Бюрократия осталась аграрной, продворянской. Существенная часть чиновников, особенно высших, сами были дворянами. Конечно, большинство чиновников абстрактно понимали необходимость создания индустрии. Но абстрактное понимание еще не есть готовность опрокинуть дворян, «скрутить в бараний рог» буржуазию и, посредством господства отношений плана, эту индустрию создать в действительности.
Возможно, С.Ю. Витте, будучи сам убежденным «индустриализатором», либо понимал, либо чувствовал аграрную отсталость русской бюрократии. Именно поэтому, признавая огромную роль государства в экономике России, упор он сделал не на бюрократию, а, все-таки, на буржуазию и даже во многом на иностранную буржуазию. Следовательно, в его политике доминирующей линией был капитал. Номенклатурно-объемные отношения, так и не доросшие до уровня плана, играли важную, но вспомогательную роль. В этой связи, С.Д. Мартынов правильно отмечает, что «... трактовка роли Витте как «охранителя самодержавия» вступает в противоречие с оценкой его финансово-экономической деятельности, поскольку она своей буржуазностью объективно способствовала разрушению самодержавия» [13, с. 112].
Основная цель Витте — индустриализация. Однако для интенсивной индустриализации, которая поставила бы Россию вровень с европейскими странами, у частных лиц нет достаточных инвестиционных ресурсов (капиталов). Следовательно, нехватка частных отечественных инвестиций должна быть дополнена инвестициями государства и иностранными инвестициями.
Для государственных инвестиций необходим большой бюджет, за счет которого можно финансировать казенную индустрию и государственные заказы частным предприятиям. Все это было осуществлено. Бюджет был увеличен с 1892 по 1903 гг. на 61% [13, с. 119]. Казенная промышленность, прежде всего, железные дороги и военное производство, получили развитие. Государственные заказы частным предприятиям делались. Все эти мероприятия могли по-разному сочетать в себе номенклатурно-объемные и товарно-капиталистические механизмы. Могла преобладать как одна, так и другая форма отношений. Однако, что касается иностранных инвестиций, то в механизме их привлечения абсолютно доминировали товарно-капиталистические отношения.
Прежде всего, надо было воспрепятствовать ввозу в Россию готовых изделий. Для этого ввели почти запретительный таможенный тариф. Сам по себе протекционизм выступает элементом номенклатурно-объемных отношений, крайней формой которых является советский железный занавес. Но в случае с политикой Витте, протекционизм надо рассматривать в связке с переходом к золотому стандарту. Сочетание запретительного тарифа и золотого стандарта было направлено на привлечение иностранных инвестиций. Если рубль обменивается на золото, то иностранному инвестору гарантирован вывоз из России полученных прибылей, которые имеют стабильное золотое выражение, а значит — не обесцениваются. Иначе говоря, золотой стандарт подключал Россию без компромиссов и амортизирующих механизмов к мировой рыночной системе. Нерыночный по своей сути экономический организм был подключен к более развитому и сильному рыночному. Введение золотого стандарта в России стало основным фактором угнетения номенклатурно-объемных отношений и развития товарно-капиталистических.
По мере вывоза иностранными инвесторами прибылей за рубеж золотой запас расходуется. Значит, для сохранения золотого стандарта надо пополнять золотой запас страны. Чтобы его пополнять, необходимо что-то продавать на внешнем рынке. Промышленные изделия либо отсутствовали, либо были неконкурентоспособными. Топливно-сырьевые продукты в нужном количестве тогда не производились. Поэтому основной статьей экспорта, пополнявшей золотой запас, была пшеница. Однако на мировом рынке продавалась не только российская, но и североамериканская пшеница, которая была дешевле. Следовательно, Россия должна была продавать пшеницу в большем объеме, необходимом для пополнения золотого запаса, да еще и по низкой цене, да еще в условиях дорогого, обеспеченного золотом рубля. А на вырученные от продажи пшеницы деньги, кроме их полезного назначения, надо было содержать целый паразитический класс дворян. Спрашивается, кто заплатит за все это? Конечно, крестьяне. Заплатят своей нищенской, убогой, беспросветной жизнью. Попытка П.А. Столыпина вытащить крестьян из этого положения рыночным, а не номенклатурным путем, конечно же, закончилась ничем.
Таким образом, система Витте не концентрировала скудные ресурсы страны через развитые номенклатурные отношения на осуществление автономной индустриализации. Вместо этого, используя смесь неразвитых номенклатурных и более развитых капиталистических отношений, эта система распыляла ресурсы между дворянами, с примыкающей к ним продворянской бюрократией и жаждущей прибылей буржуазией, как отечественной, так и особенно зарубежной.
В итоге, индустриальный рывок получился слабенький и отставание России от передовых стран, которые на месте не стояли, возросло. Р.М. Нуреев и Ю.В. Латов считают, что к 1913 году Россия от «великих держав» по большинству показателей социально-экономического развития отставала примерно на 100 лет» [16, с. 101]. Этим заканчивался второй нисходящий период развития России в период от Петра I до 1917 года. Противоречие номенклатурных по своему характеру производительных сил России и доминирующих товарно-капиталистических отношений обострилось до крайности во время Первой мировой войны. Любая военная экономика нуждается в более активном номенклатурно-объемном регулировании. Этот вопрос для военных условий России очень обстоятельно исследовал В.Я. Лаверычев [9]. Однако, следуя общей логике ортодоксального марксизма, согласно которой феодализм перерастает в капитализм, А.Я. Лаверычев приходит к неверным выводам. Он справедливо полагает, что в военной российской экономике действовали две регулирующие силы. С одной стороны, царизм, который осуществлял и совершенствовал «традиционные казенные попечительство и опеку» [9, с. 43] (читай — номенклатурно-объемные отношения). С другой стороны, сформировавшиеся к тому времени монополистические объединения буржуазии регулировали экономику внутри этих объединений и создавали свои организации для внешнего регулирования. В.Я. Лаверычев делает неправильный вывод, что, согласно общей логике истории, самодержавное бюрократическое регулирование старого типа должно было уступить место более передовому государственно-монополистическому: «... на пути создания более или менее эффективно действующих государственных регулирующих органов главным препятствием ... были не предпринимательские союзы и финансовые круги, а чиновничье-бюрократический аппарат самодержавия ...» [9, с. 205]. Однако этой общей идее противоречат факты, которые В.Я. Лаверычев сам же и приводит.
Например, в связи с войной существенная часть хлеба, продаваемого в мирное время за границу, осталась в России. И, тем не менее, началась проблема с нехваткой хлеба и высокими ценами. Первоначально большая часть торговли хлебом не регулировалась государством. Здесь царила власть крупного капитала и банков. Но власть эту они использовали для организации спекуляции. «На официальных заседаниях государственных органов открыто указывалось, что банки давали подтоварные ссуды своим агентам, которые задерживали подвоз и поднимали цены, ...» [9, с. 58].
В металлургической промышленности государство в лице Металлургического комитета распределяло металл, опираясь на учетно-регистрационный и распределительный аппарат синдиката «Продамет». «Используя усиливающийся недостаток черного металла в стране, синдикат неуклонно повышал цены и увеличивал заводские запасы в преддверии их дальнейшего роста» [9, с. 150]. Кроме того, синдикат выполнял не все заказы, а «стремился выполнять лишь более выгодные заказы, не очень считаясь с удостоверениями Металлургического комитета» [9, с. 150].
Металл по завышенным ценам шел на изготовление вооружений, в частности, снарядов. «... Значительная часть средств, отпускаемая на организацию производства снарядов, оседала в карманах «патриотов»-предпринимателей, объединенных ВПК. Дело это для казны было весьма обременительным, ибо заготовительные цены на 3-дюймовые снаряды для частных заводов значительно превосходили цены казенных заводов. Государство переплачивало десятки миллионов рублей» [9, с. 165]. Когда же государство пыталось для снижения уровня казнокрадства расширить казенное производство, «патриоты» активно и успешно этому противодействовали.
Ряд подобных примеров можно продолжать, но в этом нет особого смысла. Ситуация и без того понятная. Война лишь обнажила тот факт, что русская буржуазия была не способна выполнять роль правящего класса, миссией которого должен был стать индустриальный переход. Фундаментальной причиной этой неспособности являлся номенклатурный характер производительных сил, вывести которые на индустриальный уровень буржуазия могла лишь товарно-капиталистическими методами с номенклатурно-объемным довеском. При товарно-капиталистических отношениях центральной экономической переменной является цена. Но номенклатурный характер производительных сил делал затраты в России слишком большими, и соответственно, цены, если они были на уровне мировых, не давали капиталистам прибыли. Если же цены обеспечивали прибыль, они оказывались выше мировых и делали российскую экономику неконкурентоспособной. Ситуация с ценами, во-первых, привязывала русскую буржуазию к государственной власти, делала ее несамостоятельной, и, во-вторых, порождала инфантильную психологию «урвать сейчас, пока есть возможность, а что будет дальше — неважно».
Ну а что же государственная бюрократия? В.Я. Лаверычев упирает на то, что и до войны, и во время войны бюрократия относилась к буржуазии недоброжелательно и препятствовала развертыванию ею методов государственно-монополистического регулирования. Автор связывает это противодействие с защитой самодержавия и интересов дворян [9, с. 205].
Отчасти эта позиция правильная. Как отмечалось выше, бюрократия во главе с царем была в России продворянской. Однако приведенные выше факты говорят о том, что у бюрократии была еще одна причина не доверять русской буржуазии — ее откровенно безответственная и своекорыстная позиция, которая в условиях войны выглядела вопиюще.
Но что противопоставляла бюрократия алчному эгоизму буржуазии? В.Я. Лаверычев сам признает: «Повседневная практика наглядно свидетельствовала, что на деле никакое плодотворное государственное вмешательство и сколько-нибудь реальный контроль в тех или иных отраслях производства без монополистической буржуазии были невозможны» [9, с. 51]. В подтверждение этой мысли можно привести очень характерный факт. Как известно, правительство в годы войны создало «Особое совещание по обороне». В 1916 г. Особое совещание приняло решение об активизации контроля за деятельностью промышленных предприятий, выполняющих государственные военные заказы. Местные органы Особого совещания получили инструкции, согласно которым они приобретали право создавать совещания военных приемщиков на крупных предприятиях. Эти совещания получали полномочия вмешиваться в сугубо производственные вопросы. Все это означает вторжение номенклатурно-объемных отношений прямо в сердце товарно-капиталистических — в процесс производства. Со стороны капиталистов начались жалобы и протесты. Однако, и в этом вся суть, «в конечном счете заводские совещания всерьез не могли угрожать интересам монополистов ... На деле эти органы (не говоря уже о самом Особом совещании) не располагали возможностями для сколько-нибудь реального действительного контроля. Аппарат, необходимый для серьезной постановки дела, у них отсутствовал» [9, с. 127]. Иначе говоря, вопреки утвердившемуся стереотипу о всесилии самодержавия, русская бюрократия была архаична, слаба и неспособна, даже просто с точки зрения своей численности, развить номенклатурно-объемные отношения до уровня отношений плана, требовавшиеся для индустриального перехода. Нужна была новая бюрократия, полностью ориентированная на индустриализацию. Эта новая индустриальная бюрократия пришла к власти после победы Октябрьской революции 1917 года под названием большевиков. Они превратили номенклатуру в план и осуществили индустриализацию. Тем самым, в лице возникшей мировой социалистической системы вторичная евразийская общественная формация утвердилась как противоположность западноевропейской не только на аграрной, но и на индустриальной стадии развития мировых производительных сил. Россия выполнила свою историческую миссию. |
| |
|
|
|
